Выступление Суровой Людмилы Васильевны, педагога, публициста, члена Союза писателей России

Я буду говорить с позиции прожитого опыта, созерцания культуры, личного творчества.

Самое важное понять, что вообще понять друг друга - трудно. Слушая выступающих, я улавливала, что многие говорят об одном, но разными словами - нестыковка происходит из-за несущественного. Каждый защищает не существенное, а свою маленькую букву и в результате не получается понимания. Наше внимание необходимо обратить именно на существенное. Когда комната наполнена дымом и дышать нечем, сколько бы мы не открывали окна - это бесполезно, нам надо понять, где горит и что горит. В этой ситуации это самое важное. Даже если мы вентиляцию сделаем, это будет только временный выход.

Есть центральная, существенная проблема нашего времени, а есть частные и периферийные. Я точно знаю, что организация пеленальных столиков - это очень хорошо, но то, что это частный случай - для меня это тоже очевидно. Практические вопросы - это замечательно, но горит в другом месте. Горит страна и вообще-то уже сгорела.

Надо понять где мы живем и что произошло за эти 15 лет. Произошел демонтаж страны. Мне мальчик написал стишок - "Какая-никакая, но всё-таки Россия, какая-никакая, но всё-таки страна". Она была и в ней жили. Сейчас нет страны. И нечего на это закрывать глаза. Есть территория. А страны, некой общности, некой целостности, пусть болезненной, трудной, с какими-то традициями - вот этого нет.

Но самое главная драма - что с народом произошла катастрофа. Вот это самое существенное. Такое ощущение, что внутреннее что-то сломлено. Нет даже тяги к свободе, дерзости, творчеству. Сейчас прерваны традиции. Не были они прерваны в советское время, несмотря на эту идеологическую надгробную плиту, которая лежала над всеми. Ну кто же будет говорить, что партократия - это хорошо?.. Да безобразно. Идеология - это безобразно. Но через искусство в 70-е 80-е годы и особенно после перестройки что-то живое пробивалось. И если оно не выходило на поверхность - оно всё равно было живо.

А вот за последние 15 лет произошло что-то очень существенное. Произошло мощное разрушение всего. Например, убита наука. У меня вот старшие дети - ученые. Я сама выпускница университета и с ответственностью могу сказать - убита наука. Истерзано и постоянно покупается искусство.

Вот мы говорим - церковь, дети. Это всё замечательно, но вот понимаете - в храме не живут, в храм приходят молиться, а живут-то в доме. И в храм бегут для встречи с Богом, с друг другом. У нас храмы и вообще во всём мире храмы - это место куда мы приходим. Но откуда приходим? Где будет жить ребёнок? Чем заниматься? Разговоры о семье так хороши, так хороши… Но чем занимаются родители? Ведь семья стоит, когда отец имеет дело, когда он не только заработок имеет, но когда он имеет дело. Вспомните - мельник и мельничиха, рыбак и рыбачка, купец и купчиха. Семья складывается традиционно, должно быть какое-то дело у семьи - и тогда семья стоит, и дети видят это дело.

Семья живёт внутри живого пространства. Поэтому как можно говорить о семье сейчас? Какая семья сейчас, когда ни то, что нет уверенности в завтрашнем дне, нет уверенности, что тебя не выселят из квартиры, пока ты из неё вышел. Пошел в отпуск человек, вернулся, а там всё другое, вывеска другая и тебя никто не знает, "вы здесь не стояли", как сказала Ахматова.

Больше всего потрясает молчание о том, что произошло.

Какое положение ребёнка сейчас? Трагичное положение. Детям нужна правда, нужна правда слова, правда сердца. Им не нужны богословские знания. Ребенку нужна крепость веры, которая стоит на нескольких опорах. И не образование, не знания - ему нужно видеть эту веру, видеть эту христианскую жизнь, которая происходит в каком-то реальном пространстве.

И вот на самом деле просто удивительно, как быстро все сразу рухнуло. Вот оно так случайно не бывает. Что-то произошло внутри. И вот в связи с этим я тут хочу прочитать стихотворение Марины Цветаевой (9 мая 1939) - оно очень соответствует.

Брали -- скоро и брали -- щедро;
Взяли горы и взяли недра.
Взяли уголь и взяли сталь.
И свинец у нас, и хрусталь.

Взяли сахар и взяли клевер.
Взяли Запад и взяли Север,
Взяли улей и взяли стог,
Взяли Юг у нас и Восток.

Бары -- взяли и Татры -- взяли.
Взяли близи и взяли дали,
Но -- больнее, чем рай земной! --
Битву взяли -- за край родной.

Взяли пули и взяли ружья,
Взяли руды и взяли дружбы...
Но покамест во рту слюна --
Вся страна вооружена!

Я думаю, что это про нас. Все вот как-то оказались беспомощны - военные опускают глаза, ученые не знаю что делать. Я думаю, что в России много не просто творческих сил, а настоящих профессиональных сил. Но так случилось, что наверху оказались совсем другие силы. И поэтому всё как-то ушло на дно. Нелегко найти хорошего руководителя среди руководителей. Но это не значит, что нет человека, который понимает в той или иной области.

И вот в связи с этим самым драматичным мне кажется некоторое внутреннее изменение личности. Я его узреваю в тяготении к рабству, в стремлении к подчинению, нежеланию взять на себя ношу ответственности за то место, на котором ты стоишь. Потому что это ноша будет заставлять тебя действовать не по инструкции, а творчески. А это сейчас невыносимо сложно. И какую бы мы область мы не взяли - везде начинает процветать формальный подход. Честно могу сказать - никуда не делся тот самый тоталитаризм. Одновременно с всеобщим хаосом и хаосом беззакония рождаются совершенно тоталитарные формы.

То, что сказала Ирина Яковлевна по поводу того, чтобы запрещать ребёнку что-то. Безусловно, запрещать надо, только надо знать что и как и в какой форме. Ну, совершенно очевидно, что маленькому ребёнку не надо давать переходить проспект. Он этого не знает и не умеет.

Очевидно, что если ребенку предложить конфеты, он возьмёт. Возьмёт ту, которая красивее в обёртке, или ту, которую уже знает. Будет привлекательная упаковка - он её и выберет. Вот сейчас главное и идёт - совершенствование упаковки, технология подачи того или иного материала. За счет этого мы всё время глотаем какие-то крючки. И всё это оказывается у нас внутри, критичность мышления совершенно исчезает. Рабство - это страшная штука, оно очень комфортно. Страшно сказать, но в наше время нет тяги к настоящей свободе.

Метод сегодняшней встречи - это "ауканье". Кричишь как в лесу, а аукнется только смелый, тот, который со своего места не уйдёт, даже если в него стрелять будут. А общая позиция - приспособленчество к этому очень извращенному социальному пространству.

Я хочу честно спросить - а что мы можем? Что мы сейчас можем? Вот надо задать какой вопрос - что мы можем с этой преступной властью?

Поэтому важный момент, что ребёнку до какого-то времени ничего не открывается, ни перспективы, ничего он этого не видит, он как-то живёт более-менее, но пятнадцатилетнему в глаза заглянуть страшно. Им некуда расти. Им предлагается одна профессия - менеджер, продавец. Это не характерно для нашей культуры и для нашей традиции. Вообще наш народ инженерный, конструктивный и к земле отношение было совершенно иное.

У нас рухнуло не только социальное пространство, рухнули прежде всего те традиции тысячелетия, которые не смотря на нажим, обновлялись и всё-таки были. Вот сейчас мы видим поколение, которое о России не знает ничего. И вот тут не очень понятно, что делать.

И вот на основании этого мне хочется подумать - что может Церковь? Я уверена, что человек Церкви и человек верующий в Бога - свободный человек. Человек, который осуществляет ту задача, которую открывает ему Господь. И поэтому жизнь сопряжена только со свободой. Там где есть такое повиновение, рабство и унижение личности - там наверное говорить о Церкви будет невозможно. Потому что она есть - воскресение человека, воскресение его совести, пробуждение его чувства для жизни. Она есть обращение к нему как к самому высшему, что создал Господь.

Задачи Церкви как были, так и есть - они никуда не отменяются. Но они меняются в зависимости от времени, в которое мы живём. Вот сейчас оказалось, что мы все вроде как есть, но в подвешенном состоянии находимся.

Сейчас в Церкви, к сожалению, очень вырос момент рефлексии. Это страшная ситуация, потому что вдруг всё начинает обращаться и человека обращают на бесконечное созерцание своего греховного состояния.

Когда человек живёт в мире - у него есть задание, дело, семья, труд, деятельность. Это очень важный момент, чтобы он на эту деятельность, на это творчество поднялся.

И задание, если говорить о сегодняшнем моменте, которое получается сегодня Церковь от времени - воскресить человека для этой творческой деятельности. Чтобы он опять осознал своё достоинство. Чтобы он ушел от того состояния раба, в которое он почему-то так заворачивается удобно, чтобы ничего не видеть и отступает и отступает дальше.

На самом деле у Церкви силы Божьи, а не силы человеческие. Можно это сделать. Именно этот момент является самым важным.

Церковь спасает, она протягивает руку. И это, мне кажется, сейчас является самым важным, чтобы это было на самом деле спасением через воскресение внутренней силы личности. Я думаю, что это возможно.

Путь к радости, а Церковь - это радость, которая сегодня лежит через обретение внутренней свободы. И я очень надеюсь, что наши пастыри, драгоценные наши пастыри, наверное никогда об этом не забывали.

Но ведь времена сейчас трудные, и давление есть и жить надо, и детишки маленькие. В какие-то моменты бывает богато, в какие-то скудно. Но главное всё-таки отдавать нельзя. А главное - это сердце человека, которое стало совершенно другим. Оно стало скудеющим от этой радости.

Если завтра конец света, то сегодня пшеницу сеять, как сказал св. Силуан. И сеять её, конечно, надо. Очень важно, чтобы была Литургия.

Но общая тенденция идёт в иную сторону. К сожалению у нас много сомнительных практик. НЛПишные практики в церкви, например. НЛП с помощью диалога может человека полностью демонтировать. Есть огромное количество книг и людей, которые в эту сторону направлены. Человек - сокровище необыкновенное. И откуда взялось стремление управлять человеком вот так - совершенно непонятно.

Чрезвычайно важно вернуться к традициям неуправления человеком. У Церкви колоссальные силы - не наши силы, а Божьи силы - надо как-то человека, и плохого человека, и всякого человека поднимать, утешать, потому что жить людям сейчас просто нельзя. Поэтому есть методы церковные, но надо, чтобы внутри церкви не росли нецерковные.

Мой опыт жизни в Греции показывает, что там нет традиции управления внутренней жизнью человека. Народ не убитый. И вера не демонстрируется и не организована. Она есть естественное проявление души. Я многократно видела, как люди бежали в храм - вот он прибегает и молится. Не отделена вера от жизни.

Я думаю, что нам нужно возвращаться всё-таки к евангельской свободе. И столько, сколько отпущено нам сил - воспитывать свободного человека. Не созерцающего бесконечно свои грехи и которые будут его придавливать, а встречающегося с Богом. Ведь сегодня все свободе сопротивляются. Ну и конечно многие вещи оказываются трудными. Я могу сказать, что вот это оживление совести - сейчас самая главная задача. Если воскресение совести будет, если внутреннее побуждение будет - тогда конечно начнётся настоящая брань.

Мы не можем не учитывать сегодняшнего отчаяния людей. Это отчаяние страшное и какие то формальные тоталитарные формы очень здорово на этом приживаются. Это такое внешнее благочестие. Поэтому мне кажется сейчас должна быть Церковь страдающая, страдающая вместе с человеком., мучающаяся также как он мучается. Сейчас есть какое-то стремление к благополучию - он не соответствуют положению в стране.

И в конце я бы хотела сказать про любовь. Она не просто так вот даётся. Вспомните фразу: "Боящийся несовершенен в любви" (1 Ин. 4: 18). Что значит несовершенен? Он как бы не может её достичь. Не совершается в нем любовь, не может она в нём расти, потому что сопряжена с этой внутренней несвободой. И путь свободы - он трудный. Дело не в дерзновенности, а в том, что если раба призвать быть свободным - он этого не захочет. И все будут против тебя тогда. Ты хочешь свободы этого человека, а он - раб, он этого не хочет, ему комфортнее и удобнее быть рабом.